Тезис
«Месье Кляйн» - фильм о человеке, который живет в заблуждении: можно оставаться безопасным наблюдателем в момент исторической катастрофы. В начале Робер Кляйн уверен, что он слишком «правильный», чтобы ему грозила опасность. Он француз, католик, обеспечен, прекрасно встроен в общество и воспринимает преследование евреев как чужую трагедию, которая даже создает для него коммерческие возможности. Покупая за бесценок картину у вынужденного продавать ее еврея, Кляйн не проявляет демонстративной жестокости или злорадства. Он просто принимает несправедливость как часть устройства мира, поскольку она направлена не против него. Моральная ловушка начинается с уверенности: «со мной такого случиться не может», «я другой».
Но появление второго Робера Кляйна постепенно открывает в герое не только страх, но и неожиданное желание. Сначала двойник представляет угрозу: из-за него Кляйна могут принять за еврея. Однако чем больше герой узнает о другом человеке, тем сильнее тот начинает его притягивать. Собственная жизнь Кляйна благополучна, но пуста и бессмысленна для него самого: сделки, квартира, любовница, предметы искусства, повторяющиеся дни. Между тем Европа переживает историческую катастрофу, а другой Кляйн, судя по оставленным им следам, существует внутри мира тайных связей, женщин, конспирации, риска и политической борьбы. Первый Кляйн постепенно начинает завидовать не конкретному человеку, а насыщенности его существования.
Поэтому главный конфликт фильма происходит одновременно снаружи и внутри героя. Государство стирает внешнюю границу между двумя Кляйнами - бюрократическая машина постепенно перестает различать двух людей с одним именем: происхождение, документы, списки и административные подозрения становятся важнее самого человека. Рациональная реакция Кляйна должна заключаться в максимальном дистанцировании от двойника. Но и сам Кляйн стирает внутреннюю границу между собой и своим двойником - психологически он движется в его сторону: посещает адреса второго Кляйна, ищет знакомых ему женщин, восстанавливает его маршруты, пытается увидеть его самого.
Отсюда и необычайная сила финала. Его нельзя свести к моральному наказанию человека, наживавшегося на преследуемых евреях: подобная трактовка превратила бы Холокост в инструмент нравственного воспитания одного буржуа. Скорее Лоузи устраивает над Кляйном горькую историческую издевку. В начале фильма один человек обладает квартирой, деньгами и свободой, а другой вынужден продавать ему картину практически за бесценок. В финале социальная дистанция между ними уничтожена. Кляйн становится ровней тому человеку не потому, что нравственно прозрел, а потому, что государственная машина способна за считанные дни превратить хозяина собственной жизни в бесправную жертву. Его социальные гарантии оказываются действительными лишь до тех пор, пока система согласна считать их гарантиями.
Антитезис
Но именно эта психологическая конструкция одновременно является самым уязвимым местом фильма. Чем дальше развивается расследование, тем труднее объяснять поведение Кляйна обычной человеческой логикой. Перед ним возникает все более очевидная угроза ареста, возможность покинуть страну еще существует, а он продолжает искать двойника. Если принять его одержимость как метафизический соблазн чужой идентичности, поведение становится внутренне последовательным. Но если зритель не принимает эту предпосылку, Кляйн рискует превратиться из живого человека в фигуру, необходимую Лоузи для движения аллегории. Возникает неудобный вопрос: действительно ли герой идет навстречу судьбе - или сценарий просто не позволяет ему сделать очевидный разумный выбор?
Не менее спорен сам второй Робер Кляйн. Его неуловимость прекрасно работает как художественный принцип: чем меньше мы знаем о нем, тем легче первому Кляйну заполнять пустоту собственными фантазиями. Но фильм настолько последовательно отказывается дать двойнику устойчивые очертания, что детективная линия временами начинает выглядеть намеренно неразрешимой. Разные адреса, женщины, свидетельства и намеки создают не столько портрет человека, сколько туман. Можно восхищаться тем, как детектив постепенно превращается в кафкианский кошмар, но можно и возразить: Лоузи слишком легко получает право не отвечать на вопросы, которые сам же заставляет зрителя задавать.
Есть проблема и в нравственной симметрии начала и финала. Как бы тщательно фильм ни избегал прямой идеи возмездия, композиция слишком выразительна, чтобы полностью избавиться от нее: Кляйн пользуется бесправием еврея - Кляйн сам оказывается среди преследуемых евреев. Эту конструкцию можно прочитать как издевку над иллюзией социальной защищенности, но в ней все равно присутствует опасность превращения исторической катастрофы в персональную притчу о привилегированном человеке.
Можно спорить и с тем, насколько далеко Лоузи уводит героя от конкретной истории в область экзистенциальной притчи. Чем сильнее второй Кляйн становится символом другой, более подлинной жизни, тем меньше значение имеют его реальные политические убеждения и положение французских евреев. Исторический механизм преследования постепенно превращается еще и в лабиринт идентичности, двойничества и самоотчуждения. Это делает фильм интеллектуально богаче, но одновременно создает риск эстетизации истории: оккупированный Париж становится прекрасным, холодным пространством загадок, коридоров, квартир и исчезающих следов. Зритель может увлечься тайной Кляйна сильнее, чем реальностью, внутри которой эта тайна существует.
Наконец, сам Робер Кляйн остается человеком, которому трудно эмоционально сопереживать. Это очевидно сознательное решение Лоузи и одно из достоинств Делона: его красота, холодность и уверенность идеально выражают социальную неуязвимость героя. Но цена такого решения заметна. Даже постепенное разрушение Кляйна мы часто наблюдаем скорее интеллектуально, чем эмоционально. Его отношения с женщинами неглубоки, его внутреннюю жизнь фильм почти не проговаривает, а переход от раздражения к одержимости приходится восстанавливать по поведению.
Поэтому фильм можно упрекнуть в том, что его интеллектуальная конструкция иногда сильнее человеческой. Кляйн одновременно должен быть конкретным французским буржуа 1942 года, персонажем кафкианского кошмара, человеком, соблазненным чужой жизнью, объектом государственной классификации и символом общества, слишком поздно заметившего историческую катастрофу. Эти уровни прекрасно резонируют между собой, но не всегда соединяются без швов. Возможно, часть загадочности «Месье Кляйна» возникает из глубины фильма - а часть из того, что Лоузи намеренно оставляет психологические и сюжетные промежутки незаполненными.
Синтез
И все же именно эти промежутки делают «Месье Кляйн» значительно интереснее обычного фильма об ошибочной идентификации. Если бы второй Кляйн был найден, его план подробно объяснен, а ошибка государства окончательно разобрана, перед нами остался бы превосходный политический триллер. Лоузи интересует не разгадка, а постепенное исчезновение самой возможности однозначно ответить на вопрос: «Кто такой Робер Кляйн?» Сначала герой уверен, что ответ очевиден. Затем вынужден доказывать его государству. Потом начинает искать человека с тем же именем. Наконец, настолько глубоко входит в его жизнь, что различие, которое он отчаянно пытался доказать, перестает быть для него психологически необходимым.
В этом и заключается трагический парадокс фильма. Кляйн объективно является жертвой административного произвола, но субъективно постепенно движется навстречу собственной ловушке. Он не виноват в существовании режима, в преследовании евреев или в том, что государство превращает происхождение человека в улику. Однако его социальная самоуверенность не позволяет вовремя понять масштаб опасности, а внутренняя пустота заставляет увидеть в возникшей угрозе еще и возможность вырваться из бессмысленной жизни. Он слишком поздно понимает, что приключение, которого ему не хватало, и историческая катастрофа, которую он привык считать чужой, оказались одним и тем же событием.
Поэтому финальная издевка Лоузи страшнее простого возмездия. Кляйн действительно становится ровней человеку, у которого в начале фильма купил за бесценок картину, но это равенство ничего не исправляет. Оно лишь показывает хрупкость различий, на которых герой строил ощущение собственной безопасности. Богатство, происхождение, католичество, связи и социальный статус казались ему естественными свойствами мира. История обнаруживает их условность. Между человеком, пользующимся чужой уязвимостью, и человеком, которого самого лишили всех прав, действительно может оказаться всего несколько записей в государственных документах.