Тезис
Главное достоинство Sisters заключается в том, что Де Пальма превращает историю о психическом расщеплении в гораздо более широкий разговор об утрате субъектности. Даниэль страшна не потому, что в ней скрывается «злая сестра», а потому, что в определенные моменты она перестает быть той, которая контролирует собственные действия. Доминик существует внутри нее как самостоятельная воля, которая подавляет сознательную личность Даниэль и действует от ее имени. Вопрос, который возникает здесь, выходит далеко за пределы психиатрии: если поступок совершен моим телом, но не моим сознательным «Я», кому он принадлежит? Можно ли считать меня ответственным за действие, характер и последствия которого я в данный момент не способен осознавать и контролировать?
С Грейс Де Пальма предлагает вариацию той же самой проблемы потери собственного «Я», но несколько другим способом. Если Даниэль теряет власть над собственными действиями, то Грейс теряет власть над собственной памятью. В начале фильма она существует как демонстративно автономная личность: доверяет собственным глазам, собственным выводам и воспринимает себя человеком, способным самостоятельно устанавливать истину. Эмиль уничтожает именно эту основу ее личности. После гипноза Грейс не лжет и не пытается психологически вытеснить увиденное - она действительно перестает верить в событие, свидетелем которого была. Другой человек получает возможность изменить ее память и, следовательно, ее убеждение в собственной правоте.
Из этого возникает одна из самых сильных идей фильма: личность - это не только совокупность характера, убеждений и воспоминаний, но и право человека быть автором своих поступков. Потерять собственное «Я» можно не только через безумие. Можно лишиться способности распоряжаться своими действиями, можно позволить другому человеку определять свою идентичность, можно утратить доверие к своей памяти. Поэтому Даниэль и Грейс в конце оказываются неожиданно похожими. Первая не может сказать: «Я это сделала». Вторая не может сказать: «Я это видела». Обе продолжают существовать физически, но их самоидентификация оказывается разрушена.
Можно возразить, что сами героини в какой-то степени создают условия собственной будущей несвободы. Даниэль слишком сильно определяет себя через сестру и затем через Эмиля; ее неспособность выстроить автономное существование делает ее уязвимой для чужого контроля. Грейс, напротив, настолько уверена в независимости собственного суждения, что почти не допускает возможности ошибки и не умеет строить отношения с окружающими иначе, чем через столкновение. Получается парадокс: одна героиня слишком зависима от другого человека, другая слишком уверена в собственной самодостаточности - и обе крайности приводят к утрате контроля над собой.
Форма фильма постоянно поддерживает эту тему. Split screen у Де Пальмы - не просто виртуозный трюк: он буквально раскалывает реальность на несколько одновременных версий и делает зрителя обладателем информации, которой не располагают персонажи.
Де Пальма не пытается скрывать заимствования из Хичкока. Rear Window, Psycho, Vertigo существуют в фильме почти открыто, но соединяются с готическим ужасом, телесностью в духе Repulsion Поланского, почти арджентовской цветовой и музыкальной экспрессией и характерной для 1970-х тревогой перед медиа и манипуляцией сознанием. Де Пальма использует чужие приемы, чтобы начать говорить о собственной навязчивой теме: человек может смотреть прямо на истину и все равно утратить над ней контроль.
Антитезис
Именно центральная идея фильма создает и его главную проблему. Sisters слишком настойчиво стремится показать Даниэль и Грейс людьми, лишенными полноценной возможности выбора. В наиболее критические моменты обе героини фактически перестают быть моральными субъектами. Их поступки имеют последствия, но фильм предоставляет нам слишком много оснований отказаться от разговора об их ответственности: они не контролируют себя, не вполне понимают происходящее и становятся орудиями сил, которые сильнее их сознательной воли.
Из-за этого фильм несколько упрощает тот самый вопрос об ответственности, который сначала так интересно ставит. Если человек не способен понимать характер своих действий или руководить ими, юридически и морально освобождение от ответственности вполне логично. Но тогда возникает опасность слишком удобной конструкции: все, совершенное мной в момент, когда я «не был собой», как будто перестает принадлежать мне. Де Пальма почти не заставляет зрителя задержаться в этой серой зоне. Доминик настолько явно отделена от сознательной Даниэль, а внушение Грейс настолько однозначно навязано Эмилем, что пространство для сомнения быстро сужается.
Особенно это заметно в сравнении с Psycho. Норман Бейтс тоже действует в состоянии расщепления, однако Хичкок оставляет гораздо более неприятную моральную путаницу. До появления «Матери» существует первоначальный поступок самого Нормана - убийство собственной матери и ее любовника. Его последующая психическая катастрофа вырастает не только из травмы, но и из собственного действия. Поэтому Норман одновременно оказывается жертвой, преступником, создателем собственной психической тюрьмы и человеком, в дальнейшем не полностью осознающим совершаемые убийства.
Даниэль устроена иначе. В ее прошлом нет аналогичного свободного поступка, который придал бы ее настоящему состоянию дополнительное моральное измерение. Она переживает тяжелую потерю, становится зависимой от Эмиля, не справляется с разрушением своей идентичности - и затем практически полностью оказывается жертвой этих обстоятельств. Даже если допустить, что она могла быть менее доверчива или могла пытаться выстроить более самостоятельную жизнь, фильм почти не показывает нам пространство, в котором подобный выбор действительно был бы возможен. Чем сильнее Де Пальма подчеркивает ее травму, тем труднее спрашивать с нее как с человека, способного поступить иначе.
То же происходит с Грейс. Теоретически ее самоуверенность и привычка идти напролом можно считать чертами, которые приводят ее в опасную ситуацию. Можно сказать, что человек, считающий себя обладателем истины в последней инстанции, сам создает вокруг себя среду, в которой перестает слышать предупреждения и замечать собственную уязвимость. Но после гипноза эта линия практически обрывается: Грейс уже не несет ответственности за то, что она перестала помнить прошлое.
Именно поэтому если бы в Sisters было невозможно провести четкую границу между тем, что с человеком сделали обстоятельства, и тем, что он сделал с собой сам, Sisters был бы еще более сильным фильмом. Де Пальма подходит к этой границе чрезвычайно близко, но в решающий момент предпочитает трагедию жертвы трагедии соучастника собственной катастрофы.
Синтез
Де Пальма рассматривает личность как нечто гораздо более хрупкое, чем нам хотелось бы думать. Человек способен потерять себя не только вследствие сознательного отказа от свободы действия. Иногда идентичность разрушается под давлением травмы, зависимости, чужой воли, внушения, любви или самой потребности сохранить внутри себя другого человека. В таком случае привычная связь между действием и ответственностью начинает распадаться: поступок остается, последствия остаются, но фигура уверенного в себе субъекта, которого можно однозначно обвинить, исчезает.
Можно принять такую позицию фильма как проявление гуманизма: нельзя требовать моральной ответственности там, где человек фактически лишен способности выбирать. Но можно увидеть в ней и опасность. Если наша личность действительно настолько зависит от обстоятельств, где тогда начинается и заканчивается ответственность за свои действия? Должен ли человек заранее распознавать отношения, привычки и зависимости, которые однажды могут лишить его автономии? И если он этого не сделал - является ли это уже формой ответственности или всего лишь еще одним обстоятельством, которое мы задним числом ошибочно называем выбором?
Возможно, именно поэтому фильм продолжает провоцировать спор. Он показывает крайнюю форму потери себя, но заставляет думать о гораздо более обыденной вещи: наше «Я» ежедневно формируется отношениями, чужими оценками, воспоминаниями и собственными решениями. И если однажды человек обнаружит, что уже не является единственным автором собственной личности, возможно, самый трудный вопрос будет заключаться не в том, кто виноват в случившемся, а в том, когда именно он перестал быть свободным - и мог ли вообще заметить этот момент.